Здравствуй, мама

Света Щелокова рассказывает, как попытки наладить отношения с главным человеком в жизни превратились в поиск пути к свободе.

«Я-то хочу, чтобы ты вернулась поскорее, но поступай, как тебе лучше». Мама говорит это совершенно спокойно, в тон всему разговору, и удивляюсь я только после того, как попрощалась с ней и стала заниматься какими-то делами. Разве возможно, чтобы моя мама так говорила, давала мне право выбора и самоопределения? Бывает только наоборот: она требует подчинения, а я бесконечно сомневаюсь и страдаю. Второй месяц мы с ней живем в разных городах. Поскольку большое видится на расстоянии, наши отношения теперь смотрятся иначе, чем если бы мы были физически ближе. Сейчас мы понимаем друг друга и даем ровно то, что можем и должны дать. Никак мне пока не привыкнуть к такому положению, и я не могу быть уверена, что оно статично; все-таки любые отношения — это процесс….Но они в любом случае должны прийти к любви.

Когда-то (и в это трудно поверить!) мне было больно говорить о маме, а теперь совсем нет. Поэтому я считаю возможным поделиться опытом. Попробую, в общем, объяснить, что же между нами было, как стало и чем сердце успокаивается.

В школьные годы я думала, что ненавижу маму

Долгожданный поздний единственный ребенок — это про меня. Я родилась, когда возраст моих родителей сильно приблизился к сорока годам. Часто бывает, что к этому моменту взрослые заводят детей осознанно, но с большой долей тревоги. Моего появления ждали чересчур; а я еще умудрилась явиться на свет аккурат в период развала большого государства и всевозможных перемен. Трудно было всем, молодым родителям особенно. Подозреваю, что долгое ожидание и небеспрепятственное содержание в первые месяцы жизни повысило мою ценность в глазах родителей до неприличного уровня. Ценность эта, кстати, с годами не падает. Но отношениям часто мешает. Мешала и тогда, когда я умещалась стоя под столом, училась писать буквы и читать по слогам.

Говорят, в состоянии стресса мозг лучше запоминает информацию. Стресс в моем детстве и отрочестве плодился в бессчетных единицах, поэтому сознание легко предоставляет страшные сюжеты. Меня ругают (страшно ругают!) за то, что я: уронила мороженое на асфальт; верчу головой, пока мама делает мне прическу для выступления в хореографическом коллективе; получила первые несколько четверок по математике, будучи ученицей первого класса. Я получаю по лицу и отправляюсь в угол за то, что нагрубила маме, слушаю проклятия по поводу неготовности поздравить ее с восьмым марта, много, очень много нехороших комментариев летят в мой адрес за любовь к занятиям музыкой и написанию сочинений. Я получаю первые трояки по математике и боюсь выходить из школы, потому что знаю, как меня с этой информацией встретит мама. Я уже в седьмом классе, но ключи от дома мне доверить, конечно, нельзя, они хранятся у мамы, а она работает рядом с домом. Ну, вы поняли. Меня отправляют на дополнительные занятия по математике и физике, а я в истерике пытаюсь выбросить тетради с сочинениями. Хоровые репетиции воспрещаются, из-за чего я ссорюсь с любимой руководительницей. Любить литературу тоже нельзя, учительница твоя — дура, ты что, не понимаешь. И чего это ты, сама не симпатичная, влюбилась в красивого мальчика?…За ЕГЭ по русскому языку я получила 72 балла, нижняя граница школьной пятерки. Позор. Я краду алкоголь из папиного бара и отправляюсь гулять и заниматься самобичеванием….

В школьные годы я много плакала и думала, что ненавижу маму. Старшие женщины, готовые быть добрыми и принимать меня, казались полубогинями, становились героинями культа. В основном это были учителя: по фортепиано в младших классах, по литературе в старших. Эти теплые отношения рождали ревность со стороны мамы, слез (моих) лилось еще больше. (Не помню почти, чтобы мама плакала. Было, наверное, но чаще всего не из-за меня.) Я поступила в университет, но мало что изменилось. Не тот наряд, неправильное увлечение, недостойные друзья, море слез и ссоры. На первых курсах я плохо училась, потому что никак не могла дать себе право на ошибки и плохие оценки, а из-за этого сильно напрягалась и портила себе жизнь. Надо ли говорить, что в 20 лет я была успешна только в проявлениях невроза? Учебных и профессиональных успехов не делала, с мальчиками не встречалась. Писала стихи, крутилась в фанатской тусовке Светланы Сургановой, много страдала, плакала и думала. А через две недели после 21-го дня рождения ушла из дома.

Я увидела наконец, как она боится; заставила себя вспомнить то, что знала о ее жизни до моего появления, и эта несложная процедура вытащила на свет причины маминого поведения.

Среди моих «неправильных» друзей нашлись такие, которые дали понять: зависеть от мамы — большой риск, так можно полностью подчинить ей свою волю и поставить кресты на многих линиях своего развития. Говоря это, друзья увлекали в едва знакомый мне мир ночных прогулок, алкогольных посиделок, творческих вечеров, где поют песни и читают стихи. Мама злилась и ревновала, понимая, что я ухожу из-под ее влияния. В итоге состоялся очень громкий разговор, и я услышала много интересных высказываний на тему «ты все делаешь не так, не хочешь жить нормально, как все». Закончилось постановлением: «Я буду ставить вопрос ребром. Выбирай: или я, или твои друзья». На вопрос, что мне будет за непослушание, получила ответ: «Я еще не решила». Зато я решила, что жить вместе невозможно, и ушла из дома.

Следующие десять месяцев были прожиты очень продуктивно. Неделя в квартире у подруги, месяц — нелегально в общежитии, и я въезжаю в коммунальную квартиру рядом с площадью Восстания. Страдала ли я в разлуке? Нет. Я выживала; много плакала и думала, думала и плакала, работала репетитором, писала диплом, поступала в магистратуру, начала курить, пить крепкие спиртные напитки, танцевать танго; не спрашивая ни у кого разрешения, делала все то, что раньше казалось невозможным. Можно сказать, я отложила свой подростковый бунт до 21-го года, и именно в этом возрасте стала делать все то, что уважающие себя бунтари вытворяют лет в пятнадцать.

Я не думала об этом, но так выходило, что каждый мой новый шаг в маминых глазах уводил меня вниз. Само собой получалось, что делаю все то, что ей не нравится. Общение с ней уходило на дно, и мне казалось, что вот теперь мы точно перестанем общаться. Наши встречи носили гримасу боли и велись исключительно на повышенных тонах. Как только я появлялась в квартире родителей, на меня направляли тяжелейшие орудие — гнев; я отчаянно защищалась, но, конечно, атак не выдерживала. Общим знаменателем ссор всегда было утверждение, что я — ненормальная, а мама вынуждена страдать. После одной из таких встреч, в феврале, я час сидела на промерзших качелях, не имея желания двигаться и вообще жить. После другой, уже в июне, я отчетливо поняла, что у меня нет дома. Честное слово, я, хоть и страдала, думала все время, что это нормально и что так будет всегда.

Но в тот же самый период я начала осознанно слушать истории моих новых и прежних друзей. Слушала, кивала, читала умные книжки, снова слушала. Внимательное отношение к чужому опыту позволило мне взглянуть на маму отстраненно. Я увидела наконец, как она боится; заставила себя вспомнить то, что знала о ее жизни до моего появления, и эта несложная процедура вытащила на свет причины маминого поведения. То, что происходило с ней, принято называть болезненным опытом. Заметить чужой страх почти всегда дорогого стоит хотя бы потому, что человек боящийся кажется меньше, а значит и ближе. Впоследствии я взяла за правило искать причины поступков конкретного человека; это снимает напряжение и позволяет расставить приоритеты в общении. Но на тот момент я не была готова делать что-то с маминым страхом. Со своими бы разобраться.

В разговорах и обсуждениях я открывала себе себя

Серьезные изменения в наших отношениях наметились летом окончания бакалавриата. Через пять лет после первого проявления ко мне вернулось заболевание крови. Анализы стали ухудшаться, мама заподозрила неладное. Неприятный разговор о курении привел к неожиданным для меня последствиям: мама предложила мне переехать в новую квартиру, ключи от которой наша семья получила как раз в то лето. Именно тогда я увидела, как трудно даются нам разговоры о моем настоящем и будущем. Но они происходили вопреки взаимным обидам, а там, где случается диалог, велика вероятность построить понимание.

Следующие два года ушли на то, чтобы определить степень своей зависимости. Нет, не то: признать ее, а потом и определить…. Физически я была уже свободна, постепенно приобретала свободу материальную. Иногда казалось, что мне уже ничего и не нужно; ну, разве что, личные отношения, нормальные. Не-зависимые. Зависимых у меня было ого-го! Полагая, что разобралась с мамой, я рухнула в интересную, плотную, искрометную, зависимую дружбу. А чуть позже попала в такие же тугие псевдоромантические отношения.

Я бы не и стала уделять внимание своей зависимости, если бы мне на нее не указали. Не знаю, в какой период своей жизни я увлеклась психологией, но после окончания магистратуры увлечение заметно окрепло. Изменения в профессиональной и личной линиях провоцировали жажду знаний о человеке, изменениях, восприятии, чувствах, эмоциях, сценариях. Рядом стали появляться люди, которым было интересно ровно то же; в разговорах и обсуждениях я открывала себе себя. Многое я бы и не заметила, если бы мне на это не указали.

Признать проблему — значит отчасти решить ее. Но только отчасти. Мама, как оказалось, наблюдала за мной; мои истерики доставляли ей плохо скрываемый дискомфорт, о чем она не стеснялась говорить. Поэтому она записала меня к психологу. Такое положение вещей показалось мне бредовым, в голове крутилось слово «предательство». Поход к психологу — решение, которое должно приниматься исключительно самостоятельно, полагала я. «А тебе не кажется, что есть ситуации, когда можно сделать это принудительно?». Я злилась на маму, но к доктору все-таки пошла.

Содержание той встречи я помню плохо. Как только я начала рассказывать, что привело меня в больницу на Васильевском острове (какое унижение — объяснять, что меня записала мама), речь мою прервали слезы. До конца часа говорить нормально я не могла. Я снова много плакала, но, слава богу, не думала. Когда вышла на улицу, мне казалось, что ничего хуже со мной не происходило и не произойдет, что по мне проехались асфальтоукладочным катком и к врачу такому я больше не попаду. А на самом деле я вышла наконец на финишную прямую. И больше фраза «я плакала и думала» в тексте не встретится.

Мы с мамой стали общаться по-другому; в наших разговорах стали звучать невозможные ранее фразы, вроде: «Я воспитывала тебя, как умела».

Той же весной случился рецидив моего заболевания. После больницы у меня не осталось иного выхода, кроме как пожить у родителей: одна я бы не справилась, а надо было восстановить силы и дописать магистерскую диссертацию. Я прожила с мамой (и папой, конечно; просто папа — это совсем другая история) недели две, и за это время мы почти не ссорились. Я боролась со слабостью и побочными эффектами терапии, упорно строчила диагностическую и практическую главы диссертации и думала, что, наверное, стоит все же научиться себя беречь, иначе светлое будущее, ради которого я учусь, не наступит. Помочь сберечь себя мне помогала мама, и я не сопротивлялась. Хватало, видимо, опыта, чтобы понять: в заботе о ребенке проявляется самая настоящая любовь.

Поскольку увлечение психологией не ослабевало, я по-прежнему привлекала всю необходимую для жизни информацию. Так и познакомилась с понятием психосоматики. Поскольку очевидных причин моего нездоровья, кроме стресса, не находилось, я стала приближаться к осознанному обращению к психотерапевту. Прошло еще несколько месяцев, прежде чем я встретилась с Наташей, гештальт-психотерапевтом. Это случилось осенью прошлого года, когда я была абсолютно готова к началу работы над собой, глубокой, болезненной. Тем для бесед накопилось много, но сомнений не было: начинать надо с мамы.

Помнится, в детстве я пару раз ездила в санаторий. С тех самых пор я не люблю славный город Сестрорецк и местечко под названием «Дюны»: неудачный детский опыт настроил плохих ассоциаций. Тогда мама тоже почему-то записывала меня к психологам. И как только я начинала говорить с ними о маме, из меня лились слезы. Но теперь все было по-другому. Слезы просились, но не проливались, зато сколько было сделано открытий!…

Полгода я вытаскивала занозы из сердца. Выговаривала обиды, разрушала душные образы, строила новые; прощалась с полуразрушенными отношениями и училась наводить мосты. В случае с мамой произошло именно это. Оказалось, что отношения с ней я выделяю особо, не признавая значимости своих действий, совсем не беру никакую ответственность и слабо верю в то, что отношения эти могут меняться. Признать отношения — раз; измерить долю ответственности — два; научиться давать — три. Первые три шага на пути к счастливой дочерней жизни.

Разговоры о маме выводили на поверхность самые разные проблемы, каждой из которых можно посвятить длинный текст, полный боли и рассуждений. Я встречалась с Наташей раз в три-четыре недели, и в перерыве между встречами постоянно что-то менялось. Мы с мамой стали общаться по-другому; в наших разговорах стали звучать невозможные ранее фразы, вроде: «Я воспитывала тебя, как умела». Претензии испарились, доверие возросло. В конце весны я вообще чувствовала себя очень счастливой. Из моего лексикона исчезло (вслед за отношениями такого рода) слово «зависимая». Появилось новое, очень красивое и вкусное: свободная. Счастливая и свободная.

Но тут возьми да случись очередной рецидив. Как всегда не вовремя, но на сей раз я была гораздо лучше готова к испытаниям. Во-первых, самоценность возросла настолько, что заточение в больнице не могло причинить страдание, статус жертвы был давно забыт. Во-вторых, значение мамы в жизни на тот момент было неоспоримым. Несмотря на плохое самочувствие, я наблюдала за маминым состоянием, размышляла и очень ее любила. Кто бы сказал мне за год-два до этого лета, что я скажу про маму «люблю», я бы покрутила у виска. А теперь — люблю.

Болезнь укрепила наши отношения. Лежа под капельницами, я формулировала значение семьи и с удовольствием пропускала через себя эту нахлынувшую любовь к родителям. Тем же занималась, сидя у них дома после выписки. Невозможно было не заметить, что в мамином поведении, в образе мыслей произошли изменения. Я понимала, что мы с ней гораздо больше похожи, чем казалось раньше. А когда осознаешь схожесть, становишься еще ближе.

Мы с мамой достойно прошли эти испытания и очень сблизились; я перестала отделять ее от себя, и тут в нашей жизни произошли невероятные изменения.

Два месяца я в Сочи, и все это время поддержка не прекращается. Никаких упреков, угроз, резких замечаний; только забота и любовь.

Осень в Сочи слишком теплая для меня. Горы слишком красивые, пальмы какие-то неуютные. И пойти тут после работы некуда. Пока я так ворчу, мама в холодном Петербурге переживает и собирает посылки, которые возможны благодаря моим друзьям.

Я никогда не думала о переезде. Может быть, мелькали мысли о краткосрочной учебе заграницей, но чтобы уехать работать на юг? Да ни за что. Принимая это решение, я в первую очередь обратилась к себе, во вторую — к маме. И вопреки ожиданиям (несмотря на то, что наши отношения качественно изменились, я по привычке жду острых реакций на слова и поступки) получила поддержку. Два месяца я здесь, и все это время поддержка не прекращается. Никаких упреков, угроз, резких замечаний; только забота и любовь. В ответ и во мне рождается тепло; постепенно я прихожу к совершенно неожиданным для себя чувствам и суждениям. Кто бы мог подумать, что в принятии решений я буду ориентироваться в основном на свои и мамины чувства? Что я буду так сильно по ней скучать? Трудно поверить, но большую часть жизни это казалось невозможным. Наверное, потому, что мы с ней никогда не расставались надолго.

Мысли и чувства во мне путаются. Наверное, пора сказать самое важное и закончить.

Жизнь — это процесс; каждая отдельная сторона жизни тоже — процесс. Мои отношения с мамой жили и менялись. Сейчас они находятся в точке равновесия, и кто знает, что там впереди. К этой точке мы шли долго и трудно; насколько осознанно это происходило, могу ответить только за себя. Но нельзя исключать вариант, что, возможно, просто пришло время. Для моей мамы — понять, наконец, что она не управляет моей жизнью, но может качественно влиять на ее течение, давая заботу и любовь. Для меня — узнать, что такое хорошие, здоровые отношения с мамой и почувствовать, как они меняют меня и мою жизнь. Кажется, эти изменения подарили мне способность любить — вообще. Потому что материнство и семья — синонимы любви. Первой и самой главной.

Мама! Мы с тобой большие молодцы. Я люблю тебя.

Темы этого материала