«Врачи были напуганы гораздо больше, чем я»

В 20 лет Анастасия Мартынова перенесла инсульт, причина которого до сих пор неизвестна, а через 4 года родила ребенка. Анастасия рассказала, как к ее беременности отнеслись врачи и почему самой большой проблемой стал не инсульт, а отсутствие диалога с пациентом.

Я родила после инсульта

К тому моменту, как мы начали планировать беременность, остаточных проявлений инсульта уже почти не было. Я чувствовала себя абсолютно здоровым человеком, много путешествовала и занималась спортом, и мы подумали — почему бы я не смогла выносить ребенка? К тому же, причина инсульта до сих пор не найдена, кто знает, что может измениться с возрастом? Решили, что если и рожать, то сейчас, пока я чувствую себя прекрасно. Конечно, было страшно, но, наверное, любой семье нелегко принять это решение: все понимают, что оно изменит жизнь.

А вот врачи были напуганы гораздо больше, чем я. Когда я пришла в частную клинику и рассказала, что у меня был инсульт, а сейчас я планирую беременность, я впервые увидела, как человек делает фейспалм в реальной жизни. Как оказалось, медицинское наблюдение за беременными — сложный с юридической точки зрения процесс. В России беременная женщина должна встать на учет. Для того, чтобы вести ее, частной клинике нужна лицензия. Таких учреждений не очень много и все они отчитываются за ведение беременных перед государством. Брать меня в частных клиниках боялись, говорили, что может случиться все, что угодно, и отправляли в женскую консультацию — «они просто не смогут вам отказать».

Меня это не остановило: я продолжала ходить на обычные консультации, а не на то, что называется «ведением беременности». Сейчас я со смехом вспоминаю, как сильно врач меня боялась, какие выбирала аргументы, чтобы я больше никогда к ней не приходила. В частности, когда я упомянула, что собираюсь ближе к родам переезжать в Саратов, она ухватилась за это, как за свой последний шанс на спасение и стала рассказывать, что в Сочи мне не помогут и, если что-то случится, придется на медицинском вертолете везти меня в больницу в Краснодаре.

От этих разговоров я чувствовала себя инвалидом, в голове крутились мысли «вдруг она права? вдруг проблема настолько серьезна?». Хотя никаких неврологических проблем за всю беременность у меня не появилось. Свои планы с неврологом заранее я не обсуждала, на консультацию к нему пришла уже будучи беременной по настоянию акушера: я понимала, что никто не может дать мне ответ, как рубец в мозге повлияет на беременность и как беременность повлияет на рубец в мозге.

Когда я переехала, нашла через знакомых более опытного доктора, заведующую консультацией, которая не побоялась меня взять. Встречи с врачом перестали быть для меня таким стрессом, как раньше, но я все еще проходила как сложный пациент, требующий особого внимания, дополнительных анализов и специального наблюдения. В этой группе «сложных пациентов» я была вместе с теми, у кого серьезные проблемы с самой беременностью. Это нервировало: я все время переживала, что со мной или с ребенком тоже что-то не так, хотя все было в порядке.

Для меня стало большой проблемой отсутствие традиции выстраивать диалог с пациентом в российской медицине. Есть четкая субординация: врач выше пациента, нужно делать так, как он говорит. Но врач часто не объясняет, что с тобой происходит и почему нужно делать именно так, а не иначе. Через два дня после родов ко мне в палату зашла, кажется, штатный невролог (она не представилась), задавала какие-то вопросы и между делом поинтересовалась, когда собирался первый консилиум врачей по поводу сохранения беременности. Видимо, по ее мнению, это врачи должны были решать, заводить ли мне ребенка, сохранять ли мне беременность. Или, например, никто так и не дал нормальных объяснений, почему мне сделали кесарево сечение, хотя не было ни одного фактического противопоказания к естественным родам.

После родов я чувствовала себя ужасно. Мне вкололи две эпидуральные анестезии, они не подействовали, пришлось делать общий наркоз. Когда все закончилось, я оказалась совершенно одна, ребенок был где-то в другом месте, родных не пускали — считаю, что это ужасная практика. Все время в роддоме я чувствовала себя, как в тюрьме. Во время операции с тобой все очень осторожны, все читали карточку и знают про инсульт, а потом попадаешь в послеродовую палату, где про тебя никто ничего не знает и обращаются, как со всеми: всех пациенток будят в пять утра, каждый час проводят какие-то процедуры, кормят несъедобной едой. Восстанавливаться после родов я начала, только когда приехала домой.

Справиться с эмоциональными нагрузками помогает информационный вакуум. В интернете очень много абсолютно противоречащей друг другу информации про родительство. Когда читаешь все это, находишься в постоянном стрессе — пытаешься одновременно выполнять все рекомендации или чувствуешь себя виноватой за то, что ты плохая мать. Я стараюсь принимать решения исходя из того, как удобно мне и нашей семье, а не из того, как надо. Мне удалось, например, не сбить нормальный режим сна: дочь спит вместе со мной, я просыпаюсь пару раз за ночь, чтобы покормить ее.

Чтобы не пропустить новые интересные публикации, подписывайтесь на наш канал в Telegram или группу «Вконтакте».